Есть картины, которые притворяются простыми. «Детские игры» Питера Брейгеля Старшего, написанные в 1560 году, на первый взгляд кажутся весёлой ярмаркой детства - широкая городская площадь, узкие улочки, уходящие вдаль, и повсюду дети. Их около двух с половиной сотен. Они катают обручи, ходят на ходулях, крутят волчки, играют в чехарду, дуют мыльные пузыри, скачут на палочках-лошадках. Историки искусства насчитали здесь больше восьмидесяти разных игр и забав. Это не сцена, а каталог, перепись целого мира развлечений.
Но стоит вглядеться, и весёлость начинает таять. Приглядитесь к лицам. Ни одного смеющегося рта, ни одной беззаботной гримасы. Дети заняты своими играми с сосредоточенностью взрослых, которые делают важную, тяжёлую работу. У многих не детские, а словно постаревшие лица - маленькие мужчины и женщины в детских телах. Мальчик, катящий обруч, хмур, как ремесленник у станка. Девочки, играющие в кости, склонились над своим кругом с серьёзностью счетоводов. Здесь никто не веселится. Здесь все трудятся.
Игра как модель мира
Именно этот холодок и есть разгадка. Брейгель не рисовал милую сценку из жизни малышей. Он строил модель. В XVI веке в Нидерландах была популярна идея, что вся человеческая суета - это игра, что взрослые с их делами, торговлей и войнами так же поглощены пустяками, как дети своими волчками. Площадь на картине - это не двор, это мир. А дети на ней - все мы.
Эта мысль становится ещё убедительнее, если вспомнить, чем Брейгель занимался в те же годы. Незадолго до «Детских игр» он написал «Нидерландские пословицы» - картину, где на одной площади разыграно больше сотни народных поговорок про людскую глупость. Тот же приём, та же плотно набитая сцена, тот же взгляд сверху и чуть в сторону, будто наблюдатель смотрит на муравейник. Похоже, художник задумывал нечто вроде энциклопедии человеческого поведения, где детские игры - одна из глав большого сочинения о том, как устроен род людской.
Детектив по деталям
Картину можно читать, как читают шифр. В левом нижнем углу дети возятся с игрушками из костей и черепков, дальше кто-то стоит на голове у стены, кто-то катается верхом на бочке, кто-то запускает игрушечную мельницу-вертушку. Улица уходит в глубину, и там, вдали, игры не кончаются - они тянутся до самого горизонта, будто у этого мира нет края и все его жители обречены играть вечно. Ни взрослых, ни родителей, ни учителей. Взрослые ушли, а вернее, они и есть эти дети, только Брейгель нарисовал их такими, чтобы мы узнали в них себя.
И тут прячется главный парадокс. Мы привыкли, что детство - это несерьёзность, а взрослость - это дело. Брейгель переворачивает всё вверх дном. Его дети серьёзны, потому что для ребёнка игра и есть самое настоящее дело на свете, единственная работа, которую он знает. А насмешка художника в том, что и наши взрослые дела, если посмотреть на них сверху, с той же холодной высоты, окажутся всего лишь другими играми на той же бесконечной площади.
Именно поэтому фрагмент этой картины так хорош на фарфоре. Тарелка сама по себе - маленький круглый мир, замкнутая площадь, на которую можно смотреть сверху, как смотрел Брейгель. Если вам близок этот взгляд художника-детектива, который прячет большие мысли в толпе крошечных фигурок, загляните в коллекцию тарелок с работами Брейгеля - там найдётся ещё не одна площадь, полная разгаданных и пока неразгаданных историй.
Пока нет комментариев. Будьте первым!