Той осенью 1888 года он ждал человека - не письма и не денег. Жёлтый дом в Арле уже стоял прибранный, стены отмыты солнечным светом, на них сохли подсолнухи - он писал их специально, чтобы гостю было тепло войти. Винсент верил, что вот-вот начнётся то, о чём он мечтал годами. Мастерская Юга, где художники живут вместе, делят хлеб, краски и веру, и никто не остаётся один. Он ждал Поля Гогена так, как ждут не коллегу, а старшего брата.
Гоген приехал в конце октября, на рассвете, сойдя с ночного поезда. Крупный, уверенный, с ироничной складкой у губ, он вошёл в этот детский по чистоте порядок и почти сразу стал в нём хозяином. Винсент был счастлив до дрожи. Первые недели они работали бок о бок, выходили в поля, спорили за столом до глубокой ночи, и казалось, что мечта наконец обрела крышу и адрес.
Но два человека, которые видят мир так по-разному, редко умещаются в одной комнате надолго. Гоген писал по памяти, выстраивая цвет как музыку, отступая от натуры. Винсент не мог оторваться от того, что стоит перед глазами, - от куста, от лица почтальона, от разбитой дороги. Он писал натуру, как молятся. Гоген посмеивался над этой одержимостью, и каждая усмешка ложилась на сердце Винсента маленьким камнем.
Дорога, которая всегда уводит
Как раз в те недели Винсент написал старые дилижансы, стоящие на площади соседнего Тараскона. Жёлтые и зелёные повозки под южным небом, пустые, замершие в ожидании. Он любил книги Альфонса Доде, любил его смешного и трогательного Тартарена, и, кажется, в этих повозках ему виделось нечто большее, чем просто транспорт. Дилижанс - это дорога. Это тот, кто приезжает на рассвете, и тот, кто однажды уедет тем же путём. Повозки стоят так, будто уже знают, что кого-то скоро увезут, и потому в их ярких боках столько тихой печали.
К декабрю воздух в Жёлтом доме стал тяжёлым. Споры делались резче, вечера длиннее, а надежда на братство таяла, как таял короткий южный день. Гоген всё чаще говорил об отъезде, и для Винсента каждое такое слово звучало приговором мечте, ради которой он выстроил этот дом и вымыл эти стены. Он видел, как дилижанс подаётся к крыльцу, хотя никакого дилижанса ещё не было.
В канун Рождества случился срыв. Болезнь, которую тогда никто толком не умел назвать, подступила разом, и в ту страшную ночь Винсент поранил себя - ту самую историю с ухом, о которой потом напишут слишком много и слишком громко. Здесь довольно сказать коротко. Человек, мечтавший о доме, где художникам будет не одиноко, остался в этом доме один. Гоген уехал. Братство, о котором Винсент грезил, так и не собралось под жёлтой крышей.
И всё же он не сдался, не проклял ни живопись, ни того, кто ушёл. Он снова возьмётся за кисть, снова будет писать поля и звёзды, будто дорога, которая увела друга, для него самого ещё не кончилась. В его тарелках с картинами Ван Гога это упрямство света слышно до сих пор - можно долго смотреть на них и понимать, каким несгибаемым бывает человек, у которого отняли почти всё, кроме умения любить мир. Загляните в коллекцию по картинам Ван Гога и возьмите с собой немного этого южного, никого не предающего тепла.
Пока нет комментариев. Будьте первым!