Одну и ту же пастель современники назвали самой прекрасной из всех, что видел свет. Речь о «Шоколаднице» Жана-Этьена Лиотара, скромной служанке с подносом. А вот сам автор этой тихой картины расхаживал по Европе с окладистой бородой в турецком платье и дразнил чопорную публику своим восточным видом.
Самая прекрасная пастель на свете
Лиотар был родом из Женевы и прославился именно как пастелист, мастер этой хрупкой, пудровой техники. «Шоколадница», написанная около 1743 года, изображает горничную, что несёт лаковый поднос со стаканом воды и фарфоровой чашкой горячего шоколада. Ничего громкого, обычная сцена, но выписана она с такой нежностью и правдой, что от неё трудно оторваться.
Восторг был всеобщим. Даже Розальба Каррьера, самая знаменитая пастелистка той эпохи, объявила «Шоколадницу» прекраснейшей пастелью, какую только доводилось видеть. Сегодня она хранится в дрезденской Галерее старых мастеров и остаётся одной из самых узнаваемых работ художника, а её сюжет со временем перекочевал даже на упаковки шоколада.
Художник, ставший турком
А вот теперь странное. Автор этой европейской по духу картины сам сделал из своей внешности настоящий спектакль. В 1738 году Лиотар отправился с лордом Дунканноном в Константинополь и провёл там около четырёх лет. Он писал бесчисленные пастели с турецкого быта, вживался в местные нравы и одевался как местные.
Вернувшись в Европу, он и не подумал переодеться обратно. Художник продолжал носить турецкое платье, отпустил роскошную бороду, надел меховую шапку и стал называть себя турецким живописцем, le peintre turc. Для напудренной, гладко выбритой Европы XVIII века это было настоящей выходкой, и прозвище турецкий художник прилипло к нему намертво.
Расчёт, если он был, оказался безупречным. Экзотический облик работал как живая реклама, к бородатому турку в Женеве и Париже выстраивались знатные заказчики, желавшие свой портрет от того самого чудака. При этом за карнавальной внешностью скрывался холодный, безжалостно точный глаз, который видел лицо модели без прикрас и лести.
Тихая нежность и трезвая точность уживались в нём так же спокойно, как турецкая борода с женевской пастелью. Его портреты и жанровые сцены ложатся на фарфор особенно естественно, ведь пастель и глазурь роднит одна и та же матовая мягкость. У нас собраны все тарелки с работами Лиотара.
В нём странно сошлись двое, скромный мастер, написавший самую нежную служанку в истории искусства, и самопровозглашённый турок, всю жизнь игравший чужую роль. И, кажется, именно этот зазор между тишиной его картин и шумом его бороды и делает Лиотара таким живым спустя два с половиной века.
Пока нет комментариев. Будьте первым!