Весь сезон мы разглядывали чужие лица - крестьян на свадьбах, детей в дворовой толчее, слепых, бредущих в канаву. И только сейчас, в последнем эпизоде, я хочу задать вопрос, который откладывал нарочно. А как выглядел сам человек, который всё это увидел. Ответ обескураживает. Мы почти не знаем. Питер Брейгель Старший, автор десятков многолюдных полотен, ухитрился не оставить нам ни одного бесспорного автопортрета. Тот, кто написал целый мир людей, себя из этого мира тихо вычеркнул.
Прозвище к нему прилипло грубоватое - «Мужицкий». В латинских подписях он звался Bruegel по-учёному, дружил с гуманистами и географами, знал итальянскую живопись не понаслышке. Но кисть его тянуло не во дворцы, а на деревенскую площадь, где пляшут до упаду, дерутся, объедаются на празднике урожая. Откуда же городской, образованный мастер брал эту натуру?
Старый биограф нидерландских живописцев Карел ван Мандер оставил про Брейгеля деталь, которая многое объясняет. Художник, пишет он, переодевался в простое платье и вместе с приятелем-купцом являлся на крестьянские свадьбы и ярмарки под видом родни жениха или невесты. Приносил подарок, садился за общий стол, пил, слушал - и запоминал. Как гуляют, как держат ложку, как заплетаются ноги в танце к полуночи. Он не подсматривал издалека. Он входил внутрь чужого праздника, притворяясь своим.
Вот откуда в его «Детских играх» эта невозможная достоверность. Целая площадь захвачена детворой, и каждый занят своим - кто катает обруч, кто ходит на ходулях, кто дует мыльные пузыри, кто крутит волчок. Историки насчитали здесь около восьмидесяти разных забав, и почти все они дожили до наших дворов. Так не сочиняют за столом в мастерской. Так пишут, когда однажды сам сидел в этой толпе никем не узнанный и смотрел во все глаза. Наш фрагмент на тарелке - кусочек той самой площади, где детство разложено по правилам старинных игр.
Человек, который прятал себя
И всё же переодевание - это лишь половина фокуса. Брейгель прятался не только на свадьбах. Он прятался в собственных картинах. Разгадка его манеры в том, что главное у него почти никогда не стоит в центре и не машет руками. Оно оттеснено на край, спрятано в толпе, отдано спине, а не лицу. Зритель должен заработать смысл сам, обшарив взглядом всё полотно, как детектив обшаривает комнату. Художник будто нарочно отходит в сторону и говорит - ищи, я подсказывать не буду.
Икар на краю холста
Лучше всего этот приём виден в приписываемом ему «Падении Икара». Огромный пейзаж - море, корабль под парусами, пахарь идёт за плугом, пастух глядит в небо, рыбак склонился к воде. Мирный день, и всё дышит трудом и покоем. А где же Икар, чьим именем названа картина. Его почти нет. В нижнем углу из воды торчат две тонкие ноги, уже уходящие под волну - всё, что осталось от юноши, взлетевшего слишком высоко. Величайшая трагедия дня сжата до крошечной детали на самом краю, и никто вокруг её не замечает. Пахарь пашет, корабль плывёт, солнце садится. Мир не оборачивается на чужую гибель.
В этом весь Брейгель, каким мы узнали его за сезон. Он прятал героя на обочине, смысл - в толпе, а самого себя - за спинами крестьян и чужой праздничной одеждой. И, кажется, именно так он и хотел остаться - не портретом на стене, а взглядом, которым мы теперь смотрим на мир. Сезон завершён, но привычка искать главное в углу, а не в центре, никуда не денется. Если вам захочется задержать эту оптику у себя дома, загляните в коллекцию тарелок по Брейгелю - каждая из них устроена так же, как его картины, и вознаграждает того, кто всматривается.
Пока нет комментариев. Будьте первым!